Грейс и Джексон устали от шума Нью-Йорка. Постоянный гул машин, толпы людей и ощущение, что жизнь проходит мимо, стали невыносимы. Однажды вечером, глядя на закат из окна своей тесной квартиры, они приняли решение. Не долго думая, они собрали самое необходимое, сели в старый внедорожник и отправились на запад. Их целью были тихие, величественные горы Монтаны.
Первые недели в старом охотничьем домике казались воплощением мечты. Только пение птиц по утрам, только шелест сосен и бескрайнее небо над головой. Они сами рубили дрова, ходили за водой к чистому ручью и наслаждались тишиной. Казалось, что их чувства, немного притупившиеся в городской суете, расцвели с новой силой. Но постепенно что-то начало меняться.
Изоляция, поначалу такая желанная, стала абсолютной. Соседей не было в радиусе многих миль. Джексон, всегда такой спокойный, стал чаще задумываться. Его взгляд, устремлённый вдаль, стал слишком пристальным. Он начал ревновать Грейс даже к её собственным мыслям, к её тихому времяпрепровождению с книгой у камина. Его забота превратилась в тотальный контроль. Он хотел знать каждую её секунду, каждый вздох.
Для Грейс их убежище медленно начало напоминать клетку. Стены из грубых брёвен, когда-то казавшиеся такими уютными, теперь давили. Любовь Джексона, некогда тёплая и поддерживающая, стала тяжёлой, удушающей. Его ласка теперь часто граничила с грубостью, а в его глазах она всё чаще видела не любовь, а странное, пугающее пламя одержимости. Их разговоры затихли, сменившись тягостным молчанием или внезапными вспышками гнева с его стороны.
Они были одни среди бескрайних лесов и гор, но это уже не был побег к свободе. Это был побег в ловушку, которую они построили сами. Райский уголок, выбранный для счастливой жизни, теперь хранил их как пленников. Граница между сильной привязанностью и болезненной зависимостью полностью стёрлась. В тишине Монтаны, где эхо разносится далеко, отдавалось эхо их личной драмы — драмы, в которой две души, искавшие покоя, нашли лишь общую бездну. Их история стала тихим ужасом, где шепот «я тебя люблю» звучал всё более похожим на приговор.
